Неточные совпадения
Тот же час, отнесши
в комнату фрак и панталоны, Петрушка сошел вниз, и оба
пошли вместе, не говоря друг другу ничего о цели путешествия и балагуря дорогою совершенно о постороннем.
—
Пойдем ужинать! — сказала хозяйка, поднявшись с дивана, и выступила на середину
комнаты, закутывая
в шаль молодые продрогнувшие свои члены.
Заметив, что закуска была готова, полицеймейстер предложил гостям окончить вист после завтрака, и все
пошли в ту
комнату, откуда несшийся запах давно начинал приятным образом щекотать ноздри гостей и куда уже Собакевич давно заглядывал
в дверь, наметив издали осетра, лежавшего
в стороне на большом блюде.
Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова
в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «
Пойдем, брат,
в другую
комнату, там я тебе что-то скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности.
Месяца четыре все
шло как нельзя лучше. Григорий Александрович, я уж, кажется, говорил, страстно любил охоту: бывало, так его
в лес и подмывает за кабанами или козами, — а тут хоть бы вышел за крепостной вал. Вот, однако же, смотрю, он стал снова задумываться, ходит по
комнате, загнув руки назад; потом раз, не сказав никому, отправился стрелять, — целое утро пропадал; раз и другой, все чаще и чаще… «Нехорошо, — подумал я, — верно, между ними черная кошка проскочила!»
Старуха полезла
в карман за ключами и
пошла в другую
комнату за занавески.
Но он все-таки
шел. Он вдруг почувствовал окончательно, что нечего себе задавать вопросы. Выйдя на улицу, он вспомнил, что не простился с Соней, что она осталась среди
комнаты,
в своем зеленом платке, не смея шевельнуться от его окрика, и приостановился на миг.
В то же мгновение вдруг одна мысль ярко озарила его, — точно ждала, чтобы поразить его окончательно.
Ни за что на свете не
пошел бы он теперь к сундуку и даже
в комнаты.
Раскольников встал и
пошел в другую
комнату, где прежде стояли укладка, постель и комод;
комната показалась ему ужасно маленькою без мебели. Обои были все те же;
в углу на обоях резко обозначено было место, где стоял киот с образами. Он поглядел и воротился на свое окошко. Старший работник искоса приглядывался.
Но, верно, ей тотчас же представилось, что он
идет в другие
комнаты, так как ихняя была проходная.
Алексеев стал ходить взад и вперед по
комнате, потом остановился перед картиной, которую видел тысячу раз прежде, взглянул мельком
в окно, взял какую-то вещь с этажерки, повертел
в руках, посмотрел со всех сторон и положил опять, а там
пошел опять ходить, посвистывая, — это все, чтоб не мешать Обломову встать и умыться. Так прошло минут десять.
Он начал ходить по
комнате, а Иван Матвеевич стоял на своем месте и всякий раз слегка ворочался всем корпусом
в тот угол, куда
пойдет Обломов. Оба они молчали некоторое время.
— Ну,
пойдем, Ванюша,
в комнату! — сказал он.
Она
пошла вперед, оставила его с теткой и прямо прошла
в свою
комнату.
Захар вышел из-за какого-то угла, поглядел ему вслед, запер
комнату и
пошел в кухню.
Она усмехнулась и
пошла, но из другой
комнаты в щелку смотрела, то ли сделает Захар, что велел барин.
— Ну, ну, ну! — хрипел он, делая угрожающий жест локтем
в грудь. —
Пошла отсюда, из барских
комнат, на кухню… знай свое бабье дело!
Ольга поехала с теткой с визитом до обеда, а он
пошел глядеть квартиры поблизости. Заходил
в два дома;
в одном нашел квартиру
в четыре
комнаты за четыре тысячи ассигнациями,
в другом за пять
комнат просили шесть тысяч рублей.
— Ты опять «другие»? Смотри! — сказал он, погрозив пальцем. — Другие
в двух, много
в трех
комнатах живут: и столовая и гостиная — все тут; а иные и спят тут же; дети рядом; одна девка на весь дом служит. Сама барыня на рынок ходит! А Ольга Сергеевна
пойдет на рынок?
Анна Андреевна. Ну да, Добчинский, теперь я вижу, — из чего же ты споришь? (Кричит
в окно.)Скорей, скорей! вы тихо
идете. Ну что, где они? А? Да говорите же оттуда — все равно. Что? очень строгий? А? А муж, муж? (Немного отступя от окна, с досадою.)Такой глупый: до тех пор, пока не войдет
в комнату, ничего не расскажет!
Чем ближе подходил он к этой
комнате, тем более, по всем телодвижениям, было заметно его беспокойство: войдя
в диванную, он
шел на цыпочках, едва переводил дыхание и перекрестился, прежде чем решился взяться за замок затворенной двери.
Музыка, считанье и грозные взгляды опять начались, а мы
пошли к папа. Пройдя
комнату, удержавшую еще от времен дедушки название официантской, мы вошли
в кабинет.
Незадолго перед ужином
в комнату вошел Гриша. Он с самого того времени, как вошел
в наш дом, не переставал вздыхать и плакать, что, по мнению тех, которые верили
в его способность предсказывать, предвещало какую-нибудь беду нашему дому. Он стал прощаться и сказал, что завтра утром
пойдет дальше. Я подмигнул Володе и вышел
в дверь.
Maman уже не было, а жизнь наша
шла все тем же чередом: мы ложились и вставали
в те же часы и
в тех же
комнатах; утренний, вечерний чай, обед, ужин — все было
в обыкновенное время; столы, стулья стояли на тех же местах; ничего
в доме и
в нашем образе жизни не переменилось; только ее не было…
Долли
пошла в свою
комнату, и ей стало смешно. Одеваться ей не во что было, потому что она уже надела свое лучшее платье; но, чтоб ознаменовать чем-нибудь свое приготовление к обеду, она попросила горничную обчистить ей платье, переменила рукавчики и бантик и надела кружева на голову.
Степан Аркадьич вышел посмотреть. Это был помолодевший Петр Облонский. Он был так пьян, что не мог войти на лестницу; но он велел себя поставить на ноги, увидав Степана Аркадьича, и, уцепившись за него,
пошел с ним
в его
комнату и там стал рассказывать ему про то, как он провел вечер, и тут же заснул.
— И я рада, — слабо улыбаясь и стараясь по выражению лица Анны узнать, знает ли она, сказала Долли. «Верно, знает», подумала она, заметив соболезнование на лице Анны. — Ну,
пойдем, я тебя проведу
в твою
комнату, — продолжала она, стараясь отдалить сколько возможно минуту объяснения.
Помещики встали, и Свияжский, опять остановив Левина
в его неприятной привычке заглядывать
в то, что сзади приемных
комнат его ума,
пошел провожать своих гостей.
— Они
пошли в свою
комнату.
Ей хотелось спросить, где его барин. Ей хотелось вернуться назад и
послать ему письмо, чтобы он приехал к ней, или самой ехать к нему. Но ни того, ни другого, ни третьего нельзя было сделать: уже впереди слышались объявляющие о ее приезде звонки, и лакей княгини Тверской уже стал
в полуоборот у отворенной двери, ожидая ее прохода во внутренние
комнаты.
Проводив жену наверх, Левин
пошел на половину Долли. Дарья Александровна с своей стороны была
в этот день
в большом огорчении. Она ходила по
комнате и сердито говорила стоявшей
в углу и ревущей девочке...
К десяти часам, когда она обыкновенно прощалась с сыном и часто сама, пред тем как ехать на бал, укладывала его, ей стало грустно, что она так далеко от него; и о чем бы ни говорили, она нет-нет и возвращалась мыслью к своему кудрявому Сереже. Ей захотелось посмотреть на его карточку и поговорить о нем. Воспользовавшись первым предлогом, она встала и своею легкою, решительною походкой
пошла за альбомом. Лестница наверх
в ее
комнату выходила на площадку большой входной теплой лестницы.
Она боялась оставаться одна теперь и вслед за человеком вышла из
комнаты и
пошла в детскую.
«Что это, я с ума схожу», — и она
пошла в спальню, где Аннушка убирала
комнату.
Кричит ли сын Дмитрий?» И
в средине разговора,
в средине фразы он вскочил и
пошел из
комнаты.
И, распорядившись
послать за Левиным и о том, чтобы провести запыленных гостей умываться, одного
в кабинет, другого
в большую Доллину
комнату, и о завтраке гостям, она, пользуясь правом быстрых движений, которых она была лишена во время своей беременности, вбежала на балкон.
— Ну, разумеется, — быстро прервала Долли, как будто она говорила то, что не раз думала, — иначе бы это не было прощение. Если простить, то совсем, совсем. Ну,
пойдем, я тебя проведу
в твою
комнату, — сказала она вставая, и по дороге Долли обняла Анну. — Милая моя, как я рада, что ты приехала. Мне легче, гораздо легче стало.
После обеда Анна
пошла одеваться
в свою
комнату, и Долли
пошла за ней.
— Нет, Долли, душенька… Ну, увидим.
Пойдем,
пойдем! — и Анна повела Долли
в ее
комнату.
«А ничего, так tant pis», подумал он, опять похолодев, повернулся и
пошел. Выходя, он
в зеркало увидал ее лицо, бледное, с дрожащими губами. Он и хотел остановиться и сказать ей утешительное слово, но ноги вынесли его из
комнаты, прежде чем он придумал, что сказать. Целый этот день он провел вне дома, и, когда приехал поздно вечером, девушка сказала ему, что у Анны Аркадьевны болит голова, и она просила не входить к ней.
Волнение Долли действовало на Алексея Александровича. Он встал и покорно
пошел за нею
в классную
комнату. Они сели за стол, обтянутый изрезанною перочинными ножами клеенкой.
Аркадий
пошел по коридору к себе
в комнату; дворецкий нагнал его и доложил, что у него сидит господин Базаров.
— Ну да, конечно, это все
в натуре вещей, — промолвил Василий Иваныч, — только лучше уж
в комнату пойдем. С Евгением вот гость приехал. Извините, — прибавил он, обращаясь к Аркадию, и шаркнул слегка ногой, — вы понимаете, женская слабость; ну, и сердце матери…
Старушка отправилась, и девицы также
пошли к себе
в комнату; мне постель
в гостиной постлали.
— Лейба! — подхватил Чертопханов. — Лейба, ты хотя еврей и вера твоя поганая, а душа у тебя лучше иной христианской! Сжалься ты надо мною! Одному мне ехать незачем, один я этого дела не обломаю. Я горячка — а ты голова, золотая голова! Племя ваше уж такое: без науки все постигло! Ты, может, сомневаешься: откуда, мол, у него деньги?
Пойдем ко мне
в комнату, я тебе и деньги все покажу. Возьми их, крест с шеи возьми — только отдай мне Малек-Аделя, отдай, отдай!
Старушка сидела однажды одна
в гостиной, раскладывая гранпасьянс, как Бурмин вошел
в комнату и тотчас осведомился о Марье Гавриловне. «Она
в саду, — отвечала старушка, — подите к ней, а я вас буду здесь ожидать». Бурмин
пошел, а старушка перекрестилась и подумала: авось дело сегодня же кончится!
Он размышлял еще о многом, стараясь подавить неприятное, кисловатое ощущение неудачи, неумелости, и чувствовал себя охмелевшим не столько от вина, как от женщины.
Идя коридором своего отеля, он заглянул
в комнату дежурной горничной,
комната была пуста, значит — девушка не спит еще. Он позвонил, и, когда горничная вошла, он, положив руки на плечи ее, спросил, улыбаясь...
Стоя среди
комнаты, он курил, смотрел под ноги себе,
в розоватое пятно света, и вдруг вспомнил восточную притчу о человеке, который, сидя под солнцем на скрещении двух дорог, горько плакал, а когда прохожий спросил: о чем он льет слезы? — ответил: «От меня скрылась моя тень, а только она знала, куда мне
идти».
Он встал,
пошел к себе
в комнату, но
в вестибюле его остановил странный человек,
в расстегнутом пальто на меху, с каракулевой шапкой
в руке, на его большом бугристом лице жадно вытаращились круглые, выпуклые глаза, на голове — клочья полуседой овечьей шерсти, голова — большая и сидит на плечах, шеи — не видно, человек кажется горбатым.
На улице он говорил так же громко и бесцеремонно, как
в комнате, и разглядывал встречных людей
в упор, точно заплутавшийся, который ищет: кого спросить, куда ему
идти?